Мама – та тоже не против где-нибудь на островах отдохнуть. Ей на море хочется, а отца море бесит. Он его иначе как «моча» не называет. «Что, захотелось в моче побултыхаться?!» Ну это им там виднее, а мне с моим украшением главное побыстрее в лагерь смыться, а до этого – максимально ограничить контакты с окружающим миром. Благо, школа накрылась до сентября.

   Стоило мне про это подумать, как впереди нарисовался еще один персонаж – Юрка Юрасов. Впрочем, я облегченно вздохнул – это был не худший вариант. С Юркой мы вместе занимались фехтованием, и он на этом деле был вообще задвинутый – недаром занимался не только в нашей секции, но еще и в клубе исторической реконструкции «Борсек» Мы пару раз ходили смотреть, как он там работает. Ничего, даже интересней, чем в разных там исторических фильмах… Ну вот. Из-за своей задвинутости, да и по природе, Юрка болтливым не был. Мне временами казалось, что все вокруг ему просто до фени. Вот и сейчас – он сидел на ограждении детской площадки, подыгрывал себе на обшарпанной гитаре и напевал что-то. Он вообще часто так проводит время, и я несколько раз видел, как люди останавливаются и слушают, а кое-кто ищет шляпу, кепку или там консервную банку, чтобы бросить туда мелочь. Но Юрка выступает не из-за денег. Вернее – он вообще не выступает…

   Кто его знает, где он выкапывал тексты… Я шел тихо, но Юрка услышал, поднял голову и, взглянув из-под светлой шторки волос, тихо присвистнул. Хлопнул ладонью по струнам.

   – Что, очень красиво? – спросил я, останавливаясь рядом и пожимая протянутую руку.

   Юрка повел плечами:

   – Да как тебе сказать… По ночам можно без фонарика ходить. Кто?

   – Итс май траблз,[2] – ответил я. – Вот как ты считаешь – может, его на дуэль вызвать?

   – Лучше на хольмганг,[3] – предложил Юрка. – С дуэлей часто живыми возвращались. Вот с хольмганга – почти никогда… А он согласится?

   – Не-а, – вздохнул я. – В том-то и проблема… Ты чего в школе не нарисовался? Последний день…

   – Вот именно, – усмехнулся Юрка. – Последний день весны – и я его потрачу на школу? Да ты шутишь, брат.

   – Вообще-то я про последний день учебы говорил, – заметил я. – Ладно, твое дело.

   – Мои траблз, – согласился Юрка. – Ну, а в лагерь-то едешь?

   – Куда я денусь. – Я кивнул. – Анекдот про Вовочку слышал? Вовочка у бабки спрашивает: «Бабуль, а вот как я на свет появился?» Та начала ему про капусту задвигать, про аиста, все такое… Вечером Вовочка в постели с одноклассницей лежит и говорит ей: «Вот думаю – сказать бабке правду, или пусть дурой необразованной помрет?»

   – А я по-другому слышал, – вспомнил Юрка. – Бабка ему про капусту рассказала, а Вовочка вздохнул и говорит: «Бабуль, ну я же в январе родился». Она: «Ну и что, внучек?» – «Какая на хрен капуста зимой?!»

   Мы оба заржали. Потом я – не без подначки – спросил:

   – А мушкетерский кодекс не мешает похабные анекдоты рассказывать и слушать, а, Юр?

   – Во-первых, это не похабные, – не смутился он. – Не понимаешь разницы между порнухой и эротикой… А во-вторых – ты «Мушкетеров» читал вообще?

   Если честно, эту книгу я не читал. Точнее – попробовал и бросил, не понравилось. Занудная, не понимаю, что в ней раньше находили? Но зато я смотрел кино, и наше – которое с Боярским – мне всегда нравилось, поэтому я и кивнул головой:

   – Угу.

   – Ну и о чем это произведение? – Юрка поставил гитару между ног и серьезно посмотрел на меня. – Гляди сам. Главный герой крадет деньги у квартирного хозяина, спит по очереди с двумя женщинами и попутно плетет политические интриги. Его друг – хронический алкоголик, явный клиент ЛТП – занимается махинациями различного рода. Второй приятель – сутенер, имеет любовницу, муж которой больной и парализованный старик, обирает его, лжет и хвастает на каждом шагу. Третий – религиозный лицемер, прохвост и бабник. Все четверо по ходу действия объединяются, чтобы убить женщину, которая была женой одного и любовницей другого… Все вместе – «Три мушкетера», роман, который учит добру, благородству и справедливости.

   – А? – растерянно вякнул я. Потом потер лоб и признался: – Вообще я с такой… интерпретацией не сталкивался.

   – Не мое, – признался Юрка, сладко потягиваясь. – Это я в интервью Невзорова прочитал, который «Чистилище» снял.

   Мы с минуту помолчали. В парке царила весна – а точнее, уже лето со всей его бездельной беззаботностью, и я, неожиданно воспрянув духом, подумал, что фингал – это не самое страшное, а впереди – масса времени, которое можно будет провести куда полезнее, чем в школе. И странным диссонансом прозвучала пришедшая на ум строчка из «Алисы в стране чудес»: «Провести Время?! И не мечтай!»

   – Ладно, пойду, – кивнул я Юрке и решительно зашагал к дому, а он за моей спиной запел, как ни в чем не бывало:

   На кухне разговаривали на повышенных тонах. Придерживаясь рукой за стену, я прислушался – не для того, чтобы подслушать, а от удивления. Мама с отцом никогда не ссорились. У нас вообще была очень дружная семья – это и бабульки у подъезда отмечали; отмечали с долей неудовольствия, явно считая, что это уж слишком – семейное благополучие вдобавок к материальной обеспеченности. По-моему, они были бы очень довольны, начни я глотать «колеса», отец – бухать, а мама – гулять на сторону. Тогда было бы что обсуждать, соболезнующе качая головой.

   И все-таки родители ссорились. Или – во всяком случае – спорили, да так, что не услышали, как я пришел, хотя мама слышит это, даже если спит, – и всегда выходит навстречу.

   Наверное, можно было проскочить к себе в комнату, не отсвечивать украшением… Я вздохнул, сковырнул с ног кроссовки и, не надевая домашних тапочек – мама всегда за это ругала, – пересек коридорчик. Сбросил на пол рюкзак, открыл дверь в кухню:

   – Родители! Я пришел, можете поздравить…

   Отец сидел в своей обычной позе – ноги широко расставлены, пальцы сплетены под подбородком, локти на столе. Мама стояла около окна. Вид у нее был, скорее, растерянный, чем рассерженный, да и отец выглядел абсолютно спокойным…

   И тут я со своим фонарем… Похоже, пока я шел от школы, он стал еще более вызывающим, потому что мама расширила глаза и сказала:

   – Поздравляю с окончанием учебного года…

   А отец хохотнул и заметил:

   – Ого, давненько мы такого не видели…

   – Олежка, что это? – Мама подошла ближе, я уклонился от ее руки и буркнул:

   – Фингал… Ма, где у нас свинцовая примочка?

   – Поздно примачивать, – заметил отец. – Ладно, это мелочи…

   – Какие мелочи, Сашка?! – сердито обернулась она. – Чем тебя так?! – это снова мне. – Кто?!

   – Бейсбольной битой, – отец явно развлекался. – Олег, ты ей скажи. Скажи, кто, пусть сбегает разберется, кто ее маленького обидел… Светка, отойди от парня!

   – А в следующий раз он придет без глаза! – воинственно заявила мама.

   – Не приду, – заверил я. – Это я в конце года расслабился. А… он у меня еще получит. Потом.

   – Господи боже! – Мама схватила меня за уши и несколько раз помотала моей головой из стороны в сторону. – Неужели нельзя решать споры не кулаками?!

   Отец за столом захрюкал и забулькал. Я пожал плечами:

   – Можно… Разными местами можно. Коленька Левшин, например, с первого класса проблемы задним местом решает, даже трусы не носит, чтоб не мешали… Только мне кулаками привычней.

   – Гадости говоришь… – поморщилась мама, усаживаясь на табурет.

   – Какие гадости, если правда… – начал я, но отец показал мне кулак и строго потребовал:

   – Дневник.

   Я ногой выдвинул из-за двери рюкзак и, протянув отцу требуемое (никаких опасений это у меня не вызывало, потому что там все было нормально), присел к столу и взял из хлебницы сухарь. Мама заглянула отцу через плечо, заметив:

   – Олежка, терпимей нужно относиться…

   – Ы, – ответил я, разгрызая сухарь с каменным треском, – ыхау, – проглотил я кусок и пояснил: – Не хочу терпимее… А чего вы шумели? Наследство получили?

   Отец аккуратно закрыл мой дневник с портретом Мэла Гибсона в роли Уоллеса на обложке и отложил на край стола. Они с мамой обменялись непонятными взглядами, и я заволновался, сам не понимая, почему:

   – Что случилось, товарищи производители?

   – Наследство получили, – буркнул отец, а мама вновь сердито сказала:

   – Поздравляю, сын, мы переезжаем на Эльдорадо. Твой… производитель, – она метнула на отца испепеляющий взгляд, – собирается продать квартиру и переезжать.

   Я подавился вторым куском сухаря и захлопал глазами. Переезд в мои планы не входил. Во-первых, я вполне уютно чувствовал себя в нашей школе, а переезд означал новую школу. Во-вторых – это что же, уезжать от Вадима, от фехтования, от скачек?! В третьих, я не понимал, зачем продавать квартиру, в которую полгода назад вбухали кучу денег, соединив нашу нижнюю и купленную у соседей наверху. В четвертых – Эльдорадо! Это ж километров двадцать отсюда, в зоне отдыха! Красиво там, это да, но жить?!. Да и как же отец со своей мастерской?!

   – Не понял, – выдал я наконец, откладывая сухарь. – А как же вы…

   – Тебе купим мотоцикл, – прервал меня отец, – ты давно мечтал.

   – Еще чище, – почти удовлетворенно вставила мама.

   Я ничего не имел против мотоцикла, как средства передвижения, но по-прежнему не мог врубиться, о чем идет речь. Отец продолжал:

   – И я вполне могу оттуда на работу добираться.

   – А я застрелюсь от скуки в двадцати пустых комнатах, – скорбно сказала мама. – Олег, твой отец сумасшедший. Это наследственное…

   – Заведем второго. – Отец моргнул мне. – Тогда скучать будет некогда.

   Мама просто покрутила пальцем у виска и промолчала.

   – Да вы про что разговариваете?! – не выдержал я. – Какие двадцать комнат?! Какое наследство?! Объяснит кто-нибудь хоть что-нибудь!

   – Отец оставил нам свой дом, – сказал отец, И мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять: он говорит про СВОЕГО отца, моего деда, тоже Олега, который умер неделю назад.

   Моя комната располагалась как раз на втором этаже нашей квартиры и имела свою лоджию, которую я решил не застеклять. С нее было видно парк, а на него здорово смотреть даже зимой, когда деревья голые и черные, а снег расчерчен параллельными следами лыж. Летом смотреть вообще классно. Только сейчас мне этого делать не хотелось.

   Сложившаяся ситуация требовала всестороннего обдумывания.

   Переодевшись, я обрушился в мягкое кресло и обвел комнату пристальным взглядом. Как будто это могло помочь.

   Да, семья у нас не бедная. У меня в комнате – полный набор, даже сверх того, и ни одна вещь не вырвана с мясом из родительского бюджета. Я и не замечал, как все это появлялось – телик с видео, комп, центр… Еще масса всего по мелочи. Приятные вещи, делающие жизнь удобнее и веселей. Не могу сказать, что у меня не получится без них обойтись, но с ними – лучше.

   Правда, есть в комнате вещи, которые я на самом деле ценю. И, кстати, не самые дорогие в денежном исчислении.

   Конечно, горка с моими призами и грамотами. Это – мое, это я сам завоевал, не заработал даже. Кое-кто похохатывает, а мне начхать с «Минтоном».

   Еще – винтовка. Настоящая. Десятизарядный «тигр» под патрон 9,3, могучая штука, купленная отцом на прошлый день рождения. Записана она, конечно, пока на него, но это ничего не меняет, он сам так сказал.

   Наперекрест с ней – шпага. Не спортивная, а настоящая, с метровым почти широким лезвием и гардой из переплетенной бронзовой проволоки. Весит эта штука больше двух килограмм, и посмотрел бы я на японца, который решил бы выйти против нее со своей катаной.[5] Это подарили мне ребята из фехтовального клуба после моей победы, специально заказывали.

   И – последнее. Наверное, самое важное, хотя я и не могу объяснить, почему мне так кажется.

   Это тоже подарок на прошлый день рождения, но только не от отца, а от Вадима – картина. Метр на метр, в простой рамке. Вадим рисовал ее сам, он вообще здорово рисует. Я не великий ценитель живописи. Вообще не ценитель. Могу сказать – нравится, не нравится, и никто меня не убедит, что в «Черном квадрате» Малевича есть хоть какой-то смысл.

   Так вот, эта картина… Над бескрайним лесом горит алый закат. Холм, увенчанный каменным столбом с полустертыми загадочными знаками. Около столба – группа ребят и девчонок, все – в современной одежде, один – с бумбоксом на плече… но у всех средневековое оружие, в основном – мечи. Стоят и задумчиво смотрят на закат, на солнце, уходящее за лес, левее которого – еще два маленьких диска, белесый и зеленый, оба поменьше Луны. Вадим ничего не объяснял – просто подарил мне эту картину… За год до этого я прочитал «Нарнию» Клайва Льюиса и час-то (сам от себя скрывая эти мечты: они казались мне детскими!) представлял себе, как оживает все, нарисованное на картине. Оживает… и можно, перемахнув обрез рамы, отправиться исследовать бесконечный лес с пятнами озер, отражающих закат, спускаться по жилкам далеких рек к морю, которого нет на картине, но которое, конечно, есть где-то там, за ее краем, где лежит большой и неизведанный мир… Я завидовал тем, кто был нарисован на полотне. У них впереди был весь мир.

   Вадим знал, что мне дарить.

   Сидя в кресле, я пытался понять, почему мне так грустно. Как будто я расстаюсь со всеми этими вещами! Это ведь ерунда, я их увезу с собой на новую квартиру – в новый дом – и там, если придет фантазия, могу расставить их в том же порядке, что и здесь…

   И все-таки я понял. Я оставлю тут то, что увезти нельзя. Двор оставлю. Парк. Улицу, остановку на ней, стадион, знакомых. Ко всему этому я привык – и как раз всего этого с собой не взять.

   Уезжать не хотелось.

   Дотянувшись до центра, я толкнул в него диск «Hay», и Бутусов негромко запел для меня:

   Надо было позвонить Вадиму, и я, не дослушав песни, поднялся, набрал его номер. Довольно долго никто не подходил, потом, когда я уже собирался класть трубку, гудки прервались, и как раз Вадим, фыркая, как бегемот, откликнулся:

   – Ага!

   – Хайль, – поприветствовал его я и тут же перешел к делу: – Вад, ты не подъедешь сейчас к нашему кафе?

   Кажется, он что-то почувствовал в моем голосе, потому что, секунду помедлив (на заднем фоне шуршала вода в ванной), коротко ответил:

   – Буду.

   «Нашим кафе» мы называли небольшую забегаловку «Петербургер» недалеко от стадиона «Динамо», куда часто «забегали» (отсюда и «забегаловка») после возни с лошадьми и скачек. От моего дома до «Петербургера» было минут пять ходьбы. Вадим жил дальше, ему нужно было добираться на транспорте, поэтому я, устроившись за столиком – тут они были стоячие – и заказав себе фирменный «петербургер» и колу, уставился в большущее окно, через которое хорошо можно рассматривать теплую зеленую улицу.

   Впрочем, улицы я не видел. Я думал про странный выверт происходящего.

   Деда я помнил очень плохо. Да нет. Не помнил вообще, только фотографии видел. Когда отец не захотел идти по его стопам и ушел служить просто в армию, дед рассорился с моим отцом насмерть, не желал ни видеть, ни слышать его, его жену и своего внука – меня. И у нас в семье про него говорили не очень охотно.

   Дед всю жизнь прослужил в спецслужбах. Причем начинал еще тогда, когда ФСБ было не ФСБ и даже не КГБ, а НКВД. Был дед в больших чинах и, выйдя в отставку – довольно рано, как это всегда бывает у военных, – поселился в своем доме на Эльдорадо, в практически безлюдном месте. Раньше это была его же дача, но дед превратил ее в постоянное место жительства, а в город почти не приезжал.

   И вот теперь он умер.

   Не скажу, чтобы я был расстроен или хотя бы огорчен. Все умирают, а дед был практически чужим человеком. Просто, когда я вспомнил, кем он был, во мне впервые шевельнулась положительная эмоция, связанная с переездом. Интересно же посмотреть дом, в котором безвыездно жил секретный агент! Черт его знает – может, там осталась масса любопытных вещей…

   Додумать эту мысль я уже не успел.

   Вадим, наверное, прошел дворами, потому что перед окном «Петербургера» он не появлялся, а сразу возник в дверях кафе, крутя головой в поисках меня, – одетый в свои обычные штаны от «ночки», кроссовки, черную тишотку с портретом Милошевича и надписью по-русски: «Янки, гоу хоум!» на груди. Я поднял руку, и мой друг, улыбнувшись, махнул в ответ, уже лавируя между столиками.

   – Ну хайль. – Он пожал протянутую мою ладонь и оперся локтями о стол, глядя на меня своими странноватыми, серыми с золотыми искрами глазами, от которых девчонки обмирали и начинали складываться в штабеля у его ног раньше, чем Вадим открывал рот.

   Я молча пожал крепкую ладонь. По телику, установленному над стойкой, «знаток русской кухни известный повар Владимир Соколов» рекламировал майонез «Кальве», и я в который раз подумал, что Соколов дурак – в традиционной русской кухне отродясь не было майонеза… Дурацкая мысль означала, что я боюсь разговора с Вадимом, поэтому я отвел взгляд от экрана и решительно сказал:

   – Вад, я уезжаю…

   …Мы дружили столько, сколько были знакомы, – последние пять лет. Почти пять. Взрослые посмеются над этой цифрой. Но для нас это треть жизни. Лучшая треть – самая интересная, самая веселая… Вадим не перебил меня ни разу. А я ни разу не отвел взгляд. Очень хотел этого и не отвел.

   Когда говорить стало нечего и я умолк, Вадим опустил глаза. Он, оказывается, уже давно крутил в пальцах мой пустой бокал из-под колы – прокатывал снова и снова по его краю оставшуюся на дне капельку. Сейчас эта капелька выскочила на пластик стола, и Вадим, бесшумно поставив на нее стакан, поднял голову:

   – Значит, в лагерь не поедешь? – обычным своим голосом спросил он. Как будто ничего не произошло.

   – Отец сказал – мотоцикл купит, – вместо ответа пробормотал я. – Тут всей езды – на четверть часа… Долго приехать, что ли?

   Вадим кивнул. И он, и я понимали – долго. Мы учимся в разных школах. Просто ради встреч с ним не наездишься. Значит, мы сможем видеться только на «Динамо». И уже не забежишь друг к другу после уроков, не отправишься вместе на лодочную станцию, или в парк, или в кино с девчонками из его дома… Понимаете, нельзя дружить по-настоящему на таком расстоянии. Даже если очень хочется. Да и в лагерь я в самом деле не смогу – с переездом будет куча хлопот, отец не справится, даже если возьмет парней из фирмы, а их и нельзя надолго снимать с работы…

   – Ты тоже будешь ко мне приезжать, – сказал я. – Родаки не будут против.

   Это тоже была правда – Вадим нравился и матери, и отцу. Он это тоже знал и кивнул:

   – Ага, буду… Помнишь, как в прошлом году мы с тобой маньяка поймали?

   Я невольно заулыбался – эту историю я помнил хорошо, даже слишком, потому что выслеженный от вечернего безделья Вадимом маньяк, которого мы заперли в котельной, оказался новым сантехником. Он не обиделся и даже с тех пор всегда здоровался с нами при встрече… Я кивнул, совсем уже было хотел сказать, что помню, но Вадим вдруг оттолкнулся от столика и негромко сказал:

   – Ну давай. Счастливо, – повернулся и пошел к выходу. Не оборачиваясь пошел, а я глядел ему в спину, и мне было страшно обидно, словно Вадим ни за что меня оскорбил – и страшно стыдно, как будто это я был виноват в том, что мы вот так разъезжаемся. А около входа он повернулся и сказал: – Не ходи за мной.

   И быстро вышел.

   Миру вокруг нас плевать, есть мы или нас нет.

   Я подумал так, стоя около садовой ограды. Она была из посеревших слег, надежно притянутых проволокой ко вкопанным в землю столбикам-опорам. Пара столбиков – совсем свежие, недавно смененные. Дед сменил. Может быть, в тот самый день.

   Непроизвольно вздохнув, я оглянулся. День был пасмурным, но теплым, сад зеленел, над какими-то цветами жужжали пчелы, в траве копошилась разная насекомая мелочь. Из-под густых кустов крыжовника пахло сырой землей. На тропинке, уводившей вниз по откосу в полусумрак речного берега, сидел и умывался здоровенный рыжий котище.

   Этот сад посадил и вырастил дед. И работал в нем каждый день. В нем и умер, в нем его и нашел почтальон. Ну и что?

   Ничего вокруг не изменилось. И, может быть, так же сидел и умывался, глядя на мертвого хозяина, этот кот.

   – Пош-шел! – заорал я, и кот электрической искрой порскнул в кусты. Я сплюнул и зашагал к дому.

   Дом стоял посреди большого сада. Парадной дверью на тропинку, ведущую к калитке, открывавшейся на грунтовку; черным ходом – на спускающийся к реке склон. Около этой, задней, двери стоял колодец-журавель с привязанным гусеничным траком для противовеса, хотя в доме были водопровод, газ и газовая колонка для нагрева воды.

   Сад занимал не меньше полугектара. Дом в саду был просто-напросто неразличим, хотя строили его в шесть окон по фасаду и в два этажа. Точнее, в два с половиной – эта «половина» называлась «мезонин» и раньше, говорят, была популярна, как рыцарские башенки на новорусских особняках. Последние десять лет – после смерти бабушки – дед жил в этом огромном домище один.

   Дом не понравился маме. Я это понял сразу, потому что на лбу у нее собралась морщинка, еще когда я отвалил приржавевшие ворота и мы через сад подъехали к дому. Она ничего не сказала. ВООБЩЕ ничего – и молчала весь день, пока мы с отцом и двое ребят из его фирмы таскали и кантовали мебель, которая так и не нашла себе места среди старомодной обстановки комнат дедова дома – вернее, мы смогли ее расставить, но смотрелась она идиотски. Замучились мы жутко, и я даже не осмотрел толком две доставшиеся мне комнаты – каждая больше моей в городской квартире. Я решил, что одну оборудую как спальню, а вторую – как рабочий кабинет. Раз она есть – не пропадать же ей без дела?

   Ближайшие наши соседи – в похожем здоровенном домище – жили метрах в двухстах, за нашим и их садом и признаков жизни не подавали. В свою первую ночь я несколько раз просыпался именно от противоестественной тишины и лежал без сна чуть ли не по полчаса, прислушиваясь, как шуршит, поскрипывает и вздыхает дом. Честно говоря, было жутковато…

   Именно об этой ночи я вспомнил, когда на третий день пребывания в «родовом гнезде» (все вещи уже почти нашли свои места и коридор у входной двери почти ничего не загромождало) отец, хмурясь, сказал мне, что им с мамой надо на два дня съездить в Тамбов и решить кое-какие вопросы с городской квартирой. Маме это очень не понравилось (мне тоже), и она сказала – точнее, приказала, что с ней бывает редко:

   – Позвони Вадику, пусть приедет и заночует, вдвоем будет веселее.

   Я, конечно, пообещал позвонить, а про себя подумал, что Вадим, конечно, уже в лагере. Отец ничего не говорил, но перед отъездом молча показал мне, где лежат патроны к моему «стволу». Похоже, они с мамой ухитрились крепко поссориться незаметно для меня, и я проводил их с максимально веселой физиономией, как будто был невероятно счастлив.

   Черта с два я был счастлив! И сейчас, шагая к дому, думал лишь о предстоящей ночи, хотя только-только наступило утро.

   Я не трус и не боюсь темноты. Не боялся я ни маньяков, ни грабителей каких-нибудь, ни тем более бомжей, которые любят ночевать в пустых дачах. Я бы, пожалуй, даже пустил к себе на ночлег с кормежкой какого-нибудь бомжа, только бы не сидеть одному в двухэтажной пустоте, слушая тишину.

   Говорят, если вот так ее слушать – можно услышать все, что угодно. И проверять это мне не хотелось.

   Я бы занялся осмотром дома, но вот беда – осмотреть я успел почти все, кроме мезонина. И ничего заслуживающего внимания тут не было. Словно не контрразведчик тут жил, а профессор или врач знаменитый. Никаких признаков профессии. Неосмотренным остался лишь мезонин – запертый на висячий замок.

   – Глупости все это, – сказал я в сад, останавливаясь на крыльце. – Ничего с тобой не может случиться.

   Кроме шуток – я совершенно точно знал, что не бывает ничего сверхъестественного. Ничего такого, что показывают в ужастиках. Да, бывают крезанутые или просто бандиты. Но ни тем, ни другим нечего делать в таких местах И все-таки я знал – наступит темнота, и все эти рассуждения забудутся, и я буду сидеть, запершись в своей комнате и поставив рядом с креслом заряженный и взведенный «тигр», хотя отец мне бы руки оборвал, узнав о таком. И даже в обнимку с «тигром» я буду думать о серебряных пулях и прочей ерунде… которая кажется ерундой только днем. Вот блин!!!

   Закрыв за собой дверь, я решил все-таки заняться осмотром мансарды. Даже если для этого мне придется взломать дверь! Не знаю, чего уж меня так заело, но я зло протопал вверх по лестницам и остановился у коричневой двери, обитой дермантином, как во многих городских квартирах.

   Замок тут был не врезной, а висячий – могучий, в чешуе ржавчины, из тех, для которых – знаете? – ключи делались с дырочками. Сейчас таких не делают, кажется, а на этом замочке под слоем ржавчины вполне могло быть клеймо Тульского императорского оружейного завода. Во всяком случае, делали его, похоже, из отходов танковой брони, и он наглядно демонстрировал собой несокрушимость тоталитарного строя.

   Примерно с минуту я с ним повозился – просто так, ради интереса. Подергал дужку, исследовал утопленную в дверь и косяк скобу с пробоями. Похоже, она готова была «сопротивляться всем видам взлома», как пишут в рекламе, ближайшие четверть века…

   Я перешел к дверным петлям. Их не было. Ну, они были, конечно, но прятались где-то в дермантиновых глубинах. Я расковырял складным ножом обивку. Хренушки, не в дермантиновых, а в стальных – под дермантином серела хмурая металлическая поверхность.

   Теперь я был уверен, что за дверью – все самое интересное, что только может быть в этом доме. Не знаю, что – коллекция оружия, секретные документы КГБ, золотые червонцы… Но что-то, очень дорогое деду. Мысли о предстоящем ночном одиночестве отодвинулись даже не на задний план, а за горизонт. Я вылез из рубашки, повесил ее на перила лестницы и, отойдя на шаг, окинул дверь мрачным взглядом.

   Стоп. Самое простое – с разбегу биться в эту конструкцию телом, пока не посинеет. Тело, конечно. Но ГОРАЗДО умнее – подумать. Дед ведь как-то входил туда? Жил он в доме один. Умер внезапно. Значит, по идее, ключ не должен быть запрятан так уж хитро… Хотя – с другой стороны! – может, он клал ключ в место, казавшееся ему вполне обычным. А для других – век не найдешь…

   Звонок у парадной двери раздался до такой степени неожиданно, что я без преувеличения подпрыгнул и обернулся. Звонок повторился – короткий, деликатный, но как бы предупреждавший, что посетитель не уйдет, пока ему не ответят. Проще всего, кстати, и было бы – не отвечать, но я внезапно рассердился. Кто-то будет там трезвонить, а я – стоять на лестничной площадке МОЕГО дома, обливаясь потом, и ждать, когда он соизволит уйти?! Черта с два!

   С нарочитым грохотом я спустился по лестнице, сунулся не в тот коридорчик, вернулся и открыл дверь как раз когда визитер поднял руку, чтобы позвонить в третий раз. Вместо этого перед ним предстал я.

   Он удивился, это точно. Но я не знаю, кто удивился больше.

   Человек, стоявший на парадном крыльце, был гигант. Во мне – метр семьдесят восемь, для своих лет я очень и очень высокий и вовсе не хлипкого сложения. Так вот он был выше меня на голову. Нет, больше. Но дело не только в росте. В дверь этот неожиданный гость вряд ли смог бы пройти иначе, чем боком. И при виде его в моей памяти всплыла строчка из «Борьбы за огонь» Жоржа Рони Старшего: «На его груди могла улечься пантера». Могла. Запросто. И не одна, а с выводком.

   Кожаной курткой, потертыми джинсами и офицерскими сапогами гость напоминал байкера или еще кого-то неформала. Сходство усиливали диких размеров и густоты усы, заложенные (!!!) за уши. Но в самом лице ничего неформального не было. Напротив, оно было весьма официальным и жутковатым – грубо загорелое, с длинным шрамом справа. Лицо человека, который всю свою жизнь проводит на свежем воздухе. В том числе – на очень свежем.

   – Здравствуйте, – наклонил он голову, и в его речи тут же проскользнуло что-то, из-за чего она казалась неуловимо странной. Хотя я и не смог бы объяснить, в чем эта странность…

   – Здрась, – рассеянно вякнул я. – Вам кого?

   – Я хотел бы видеть товарища генерал-майора. Товарища Марычева, – сказал он, и я понял, что визитер говорит про деда.

   – А вы кто? – бесцеремонно спросил я, рассматривая его в упор.

   – Я друг его старых сослуживцев, – терпеливо и спокойно ответил усач. – Так товарищ Марычев дома?

   Он говорил безупречно вежливо – никаких «позови его, мальчик» или «это тебя не касается, пацан», хотя меня это и правда не касалось. Поэтому я и не стал задавать больше вопросов, а просто ответил:

   – Вы извините… вы, наверное, были в отъезде, но дедушка, к сожалению, умер.

   Впервые в жизни я увидел, как у человека каменеет лицо. Только что было живое, хотя и странноватое. И вот – каменная маска, даже глаза застыли, словно кусочки серого гранита. Мне даже жалко его стало, хотя я и сам не понял, почему.

   – Это не может быть ошибкой? – тихо спросил он, шевеля только губами.

   – Нет, это не ошибка, – покачал я головой. – Теперь тут живем мы, дедушка оставил нам этот дом по завещанию.

   Он не стал уточнять – ни кто это «мы», ни сколько нас. Но спросил:

   – Товарищ Марычев… он ничего не оставлял… для друзей?

   – Я не знаю, – пожал я плечами. – Дедушка умер внезапно… Если хотите, приезжайте дня через два, отец освободится, и вы узнаете все точно.

   Я нарочно не стал говорить, что родителей нет дома. Пусть думает, что они просто заняты. На всякий случай… хотя, похоже, его уже не интересовали ни дом, ни сам я лично.

   – Очень жаль, – сказал он, глядя мимо меня, но не в коридор, а вообще – мимо. – Спасибо. Может быть, я зайду через два дня. До свиданья.

   Он повернулся и тяжело, но быстро спустился с крыльца и пошел по дорожке, не оглядываясь и не глядя по сторонам. Я смотрел ему вслед, пока широкая спина, обтянутая кожей, не скрылась за деревьями, потом передернул плечами – стало холодно.

   Странные у деда были знакомые. Похоже, он из вояк. Хотя – какие они еще могли быть у отставного генерала КГБ? Я спустился по ступенькам, вышел на тропинку – человека уже не было.

   И все-таки странно он говорил. И вел себя странновато. Что должен был оставить ему дед? У меня в мозгу закопошились подозрения. А может, дед и правда не умер? В смысле – не сам. Может, его убили, потому что он знал какие-то секреты… и хотел их передать кому-то… Вот его и убрали. А что если те, кто убил деда, явятся за его бумагами… или из-за чего там его убили?! А тут я! Да ни одна в мире спецслужба не станет церемониться с пятнадцатилетним пацаном, оказавшимся у нее на пути! Вколют какую-нибудь дрянь и скажут, что умер от «золотого укола» и вообще был наркоман со стажем…