![Мальчики Берджессы](/covers/64586901.jpg)
Полная версия
Мальчики Берджессы
– Несколько месяцев назад. Я тебе говорил, мы поругались из-за сомалийцев.
– Откуда в Мэне люди из Сомали? – через плечо спросила Хелен уже в дверях. – Кто вообще согласится приехать в Ширли-Фоллз не в кандалах под конвоем?
Боб всегда удивлялся, откуда в Хелен столько неприязни по отношению к их малой родине и почему она даже не пытается этого скрывать. Но Джим просто ответил:
– Они в кандалах. В кандалах бедности. – С этими словами он бросил второй носок на первый, но промахнулся, и носок повис на углу журнального столика.
– Сьюзан жаловалась мне, что они наводнили город, – продолжал Боб. – Мол, табунами приезжают. Три года назад их было всего несколько семей, а теперь две тысячи человек, и всё едут и едут. Оглянуться не успеешь, как вот он, еще один автобус, а в нем еще сорок душ. Я ей сказал, что она устраивает истерику на пустом месте, а она заявила, что женщин вечно обвиняют в истериках на пустом месте, что же касается сомалийцев, то я просто ничего не знаю, поскольку сто лет не был в Ширли-Фоллз.
Хелен вернулась в комнату:
– Джим, ей на самом деле очень надо с тобой поговорить. Она так расстроена, я не смогла соврать. Сказала, что ты пришел. Извини, милый.
– Ничего. – Джим погладил ее по плечу, направляясь к телефону.
Хелен спокойно подобрала его носки, и Боб задумался – может, если бы он сам убирал верхнюю одежду, как Джим, его жена меньше бесилась бы из-за разбросанных носков.
В соседней комнате повисло долгое молчание, потом Джим начал задавать вопросы, так тихо, что Боб и Хелен не разобрали ни слова. Снова долгая пауза и негромкий голос. Хелен рассеянно вертела сережку в ухе.
– Хочешь еще выпить? – Она вздохнула. – Похоже, это затянется.
Однако им обоим было не до виски. Откинувшись на спинку дивана, Боб смотрел в окно на идущих с работы людей. Он жил в каких-то шести кварталах, на другом конце Седьмой авеню, но никому из его соседей и в голову не пришло бы пошутить про здешних обитателей – дескать, проблемы в общаге. На этом конце Седьмой авеню все были очень серьезные – банкиры, врачи, журналисты с кожаными портфелями. Боб подивился разнообразию проплывающих мимо него сумок черного цвета – особенно в руках у женщин. Здесь на тротуаре не валялся мусор, а в маленьких садиках перед домами росли подстриженные кусты.
Джим повесил трубку, и Боб с Хелен обернулись на звук. Джим с наполовину развязанным галстуком остановился в дверях.
– Отпуск отменяется, – произнес он и яростным жестом содрал галстук. Хелен выпрямилась. – Нашего племянника вот-вот арестуют. – Лицо его побледнело, глаза сделались маленькими. Он опустился на диван и обхватил голову руками. – Господи, это же будет во всех газетах. «Племяннику Джима Бёрджесса предъявлено обвинение».
– Он кого-то убил? – спросил Боб.
Джим поднял голову:
– Ты в своем уме?
Как раз когда он раскрыл рот, чтобы это сказать, Хелен осторожно предположила:
– Проститутку?
Джим затряс головой, как будто ему вода попала в ухо, и произнес, глядя на Боба:
– Нет, он никого не убил. – Потом перевел взгляд на Хелен: – И тот, кого он не убил, не был проституткой. – Джим поднял глаза к потолку, прикрыл их и сказал: – Наш племянник, Закари Олсон, швырнул замороженную свиную голову в раскрытую дверь мечети. Во время молитвы. В священный месяц Рамадан. Сьюзан говорит, что Зак не знал, что такое Рамадан, и я ей охотно верю, потому что она сама узнала о нем из газет. Свиная голова была уже подтаявшая и запачкала кровью ковер, а на покупку нового у мечети нет денег. По мусульманским законам ковер теперь положено очистить семь раз. Вот что устроил наш племянник.
Хелен посмотрела на Боба. На ее лице отразилась растерянность.
– А почему это должно попасть в газеты, Джим? – наконец спросила она тихо.
– Ты что, не понимаешь? – так же тихо отвечал Джим, повернувшись к ней. – Преступление на почве ненависти. Представь, что ты захватила синагогу в Боро-Парке и заставила там всех есть бекон с мороженым.
– Ясно. Я не знала. Не знала я этого про мусульман.
– Его обвиняют в преступлении на почве ненависти? – спросил Боб.
– На парня хотят повесить все, что только можно. Уже ФБР привлекли. В генеральной прокуратуре штата собираются вчинить ему нарушение гражданских прав. Сьюзан говорит, это уже в новостях по государственным каналам, но она сейчас невменяемая, не знаю, так ли это на самом деле. Якобы какой-то репортер из Си-эн-эн оказался в городе, услышал эту историю и решил пустить в новости по всей стране. Господи, как можно случайно оказаться в Ширли-Фоллз?!
Джим взял пульт, навел его на телевизор и бросил рядом с собой на диван, так и не нажав кнопку.
– Нет, только не сейчас. Как же я этого не хочу! – Он потер ладонями лицо, запустил пальцы в волосы.
– Его задержали? – спросил Боб.
– Нет. Полиция ищет какого-то гопника, а нужен им не гопник, а наш девятнадцатилетний идиот-племянник. Зак, сын Сьюзан.
– Когда это случилось?
– Два дня назад. По словам Зака, то есть по словам Сьюзан, он был один и «просто пошутил».
– Пошутил?!
– Ну да, пошутил. Понятно, «глупо пошутил». Так Сьюзан выразилась. Он швырнул голову и удрал, никто его не видел. Якобы. Потом он услышал о своей выходке в новостях, испугался и рассказал матери. Она, конечно же, в панике. Я велел немедленно идти с ним в полицию, ему не придется сразу давать показания, но Сьюзан слишком напугана. Боится, что его оставят на ночь в участке. Не хочет ничего делать, пока я не приеду. – Джим обмяк на диване и тут же выпрямился. – Вот черт! – Он вскочил и стал ходить туда-сюда перед окнами. – Глава полиции сейчас некий Джерри О’Хейр. Впервые о нем слышу. Сьюзан говорит, что встречалась с ним в старших классах.
– Два свидания, – сказал Боб. – Потом он ее бросил.
– Это хорошо. Может, чувство вины заставит его обойтись с ней получше. Она собирается позвонить ему утром и пообещать привести Зака, как только я приеду.
Джим походя ударил кулаком по дивану и уселся в качалку.
– Адвоката она наняла? – спросил Боб.
– Сперва я должен его найти.
– А ты никого не знаешь в генеральной прокуратуре? – спросила Хелен, снимая пушинку с колготок. – Там наверняка много лет одни и те же лица.
– Я хорошо знаю самого прокурора, – громко сказал Джим, крепко сжав подлокотники и раскачиваясь взад-вперед. – Мы оба когда-то работали обвинителями. Дик Хартли. Ты его видела один раз на рождественской вечеринке и сочла придурком. Не ошиблась. И я не могу к нему обратиться. Он непременно сунет нос в это дело. Конфликт интересов. И с точки зрения стратегии – самоубийство. Нет уж, Джим Бёрджесс не может действовать нахрапом.
Хелен с Бобом переглянулись. Джим вдруг перестал качаться и уставился на брата:
– Убил проститутку? Откуда такие мысли?
Боб примирительно поднял руку:
– Ниоткуда. Просто Зак для меня загадка, вот и все. Молчун.
– Не молчун он, а кретин. – Джим посмотрел на Хелен: – Милая, прости, что так вышло.
– Проститутку предположила я, – напомнила Хелен. – Не злись на Боба, он совершенно прав. Зак всегда был какой-то не такой, и, честно говоря, вполне можно ожидать подобного развития событий в этой глухомани. Тихий парень живет с матерью, убивает проституток и закапывает их на картофельном поле. А раз он никого не убил, не вижу смысла отменять поездку. Вот не вижу! – Хелен заложила ногу на ногу и сплела пальцы на колене. – Я даже не вижу смысла идти сдаваться. Найдите парню адвоката в Мэне, пусть он голову ломает.
– Хелли, ты расстроена, я понимаю, – терпеливо сказал Джим. – Но Сьюзан просто не в себе. И я найду ему местного адвоката. Однако сдаться Зак обязан, потому что… – Джим помолчал, обводя взглядом комнату. – Потому что он это сделал. Есть и другая причина, не менее важная. Если он сразу сдастся и выразит раскаяние, приговор может быть мягче. Бёрджессы не бегают от властей. Мы не такие. Мы отвечаем за свои поступки.
– Ладно. Я поняла.
– Я пытался объяснить Сьюзан. Ему предъявят обвинение, определят сумму залога и отпустят домой. Это мелкое хулиганство. Но нужно явиться в полицию. Поднялась шумиха, так что они обязаны принять меры. – Джим вытянул руки перед собой, как будто держал баскетбольный мяч. – Сейчас самое главное – не дать ситуации выйти из-под контроля.
– Не отменяйте отпуск, – сказал Боб. – Сьюзан помогу я.
– Ты? – удивился Джим. – Ты же боишься летать!
– Поеду на вашей машине. Завтра прямо с утра. А вы отдыхайте. Куда, кстати, собираетесь?
– На Сент-Китс, – ответила Хелен. – В самом деле, Джим, почему бы не поехать Бобу?
– Потому что… – начал Джим и замолчал, прикрыв глаза и опустив голову.
– Потому что я не справлюсь? Брось, Джимми. Сьюзан, конечно, любит тебя больше, но я могу поехать. Я хочу поехать.
Боб внезапно почувствовал опьянение, словно выпитый виски только теперь ударил в голову.
Джим так и сидел с закрытыми глазами.
– Тебе нужен отпуск, – сказала ему Хелен. – Ты серьезно переутомился.
Слыша настойчивую заботу в ее голосе, Боб еще острее ощутил собственное одиночество. Хелен волновал в первую очередь Джим, и она не собиралась жертвовать его интересами ради нужд золовки, которая после стольких лет по-прежнему была ей чужим человеком.
– Ладно, – решился Джим и повернул голову к Бобу: – Договорились. Езжай.
Боб обнял его за плечи.
– Веселенькая мы семейка, а, Джим?
– Хватит! – воскликнул Джим. – Господи боже мой…
Назад Боб шел, когда уже стемнело. Подходя к дому, он взглянул на окна соседей снизу. Там работал телевизор. Адриана, едва видимая с улицы, сидела перед экраном. Неужели она не могла никого позвать, чтобы не ночевать одной? Боб подумал, не постучать ли к ней, спросить, все ли в порядке?.. Потом представил, как появляется у нее на пороге, здоровенный седой мужик из квартиры этажом выше… Только этого ей не хватало.
Он поднялся по лестнице, бросил куртку на пол и взял телефон.
– Привет, Сьюзи, – сказал он в трубку. – Это я.
* * *Они были близнецами.
У Джима с самого детства было собственное имя, но Сьюзи и Боба звали не иначе как «близнецы». Куда делись близнецы? Передайте близнецам, что обед на столе. У близнецов ветрянка, они не могут уснуть.
Только обычно между близнецами вроде как существует особая связь. Они должны быть не разлей вода.
– Я его убить готова! – говорила Сьюзан на том конце провода. – Вниз головой подвесить!
– Полегче, это же твой ребенок.
Боб включил настольную лампу и стоял у окна, глядя на улицу.
– Я не про Зака. Я готова убить раввина. И лесбиянку эту, священницу унитарианской церкви. Они уже выступили с заявлением. Вообрази, пострадал не только наш городок, но и весь штат. Да что там, вся страна!
Боб потер загривок.
– Слушай, почему Зак это сделал?
– Спрашиваешь, почему? А ты давно своих-то растил, Боб? Ах, ну да, конечно, я должна соблюдать приличия и никогда не вспоминать, что у тебя нет сперматозоидов, или они дохлые, или что там у тебя! И я никогда не вспоминала! И помалкивала о том, что Пэм наверняка бросила тебя, чтобы завести детей с кем-то другим, – даже не верится, что ты вынудил меня сказать это все, между прочим, из нас двоих проблемы именно у меня!
Боб отвернулся от окна.
– Сьюзан, тебе надо принять таблетку.
– Какую? Цианид?
– Нет. Валиум.
Боба охватила невыразимая грусть. Прижимая трубку к уху, он поплелся в спальню.
– Я не пью валиум.
– Значит, пора начать. Позвони врачу, попроси выписать рецепт по телефону. Хоть поспать сможешь.
Сьюзан не ответила. Боб понимал – ему тоскливо, оттого что он хочет, чтобы рядом был Джим. Ведь, по правде говоря (и Джиму это было известно), Боб понятия не имел, что делать.
– Ничего с парнем не случится. Никто его не тронет. Ни его, ни тебя.
Боб сел на кровать, снова встал. Он и правда не знал, что делать. Впереди бессонная ночь, в таком состоянии не уснешь ни под каким валиумом – которого, кстати, в доме с избытком. Кругом беда – племянник вляпался в историю, несчастная женщина этажом ниже сидит одна, уставясь в телевизор, бедняга Пижон ночует за решеткой. А Джимми собирается упорхнуть на какой-то остров. Боб прошел в гостиную, выключил настольную лампу. На улице остановился автобус, внутри чернокожая старуха суровым взглядом смотрела в окно, в самом хвосте мужчина покачивал головой – видимо, в такт музыке из плеера. Такие невинные, такие далекие…
– Ответь мне на один вопрос, – донеслось из трубки. – Тебе не кажется, что это похоже на кино? Захолустный городишко, крестьяне толпой идут к судье и требуют насадить голову виновного на шест.
– Что ты несешь?
– Слава богу, мамы нет в живых. – Сьюзан плакала. – Она бы умерла во второй раз. Вот просто умерла бы.
– Ничего, скоро все уляжется.
– Господи, ну о чем ты говоришь! Это в новостях по всем каналам!
– А ты не смотри.
– Полагаешь, я не в себе? – спросила Сьюзан.
– Сейчас да. Самую малость.
– Вот спасибо, Боб, ты очень помог. Кстати, Джимми тебе говорил? Один мальчик в мечети так испугался отрубленной свиной головы, что потерял сознание. Она была уже подтаявшая и оставляла кровавые отпечатки. Я знаю, знаю, что ты думаешь. Где это видано, чтобы парень хранил свиную голову дома в холодильнике, а его мать ничего не заметила. А потом пошел и выкинул такую вот штуку. Думаешь-думаешь, не отпирайся. И я от этого с ума схожу. Так что ты прав, я не в себе.
– Брось, Сьюзан…
– Сам знаешь, когда у тебя дети, спокойной жизни не будет. В смысле, ты, конечно, не знаешь этого наверняка. В общем, дети на всякое способны. Только ждешь, что это будут разбитые машины, плохие оценки, прогулянные уроки… а не вандализм в мечети, господи ты боже мой!
– Я к вам завтра приеду. – Боб уже говорил это, но решил повторить еще раз. – Вместе пойдем в участок. Я помогу все уладить. Не волнуйся.
– О, я совсем не волнуюсь. Спокойной ночи.
Как же они друг друга ненавидели!
Боб приоткрыл окно, достал сигарету, налил вина в стакан для сока и уселся на раскладной металлический стул у окна. В доме напротив светились окна. Там всегда было на что посмотреть. К примеру, на девушку, имеющую обыкновение ходить по дому в одних трусиках. Боб ни разу не видел ее грудь, только голую спину, но ему все равно очень нравилось смотреть на эту девчонку, такую свободную и ничем не стесненную. Как василек в июньском поле.
Еще через два окна жила пара, много времени проводившая на своей чистенькой белой кухне. Вот и сейчас муж был там, доставал что-то из шкафа. Похоже, в этой семье готовил именно он. Боб готовить не любил. Он любил поесть, но Пэм замечала, что ему, как ребенку, нравится простая бесцветная еда. Вроде картофельного пюре или запеканки из макарон с сыром. Ньюйоркцы относились к еде с пиететом. Еда была для них искусством. Шеф-повар в Нью-Йорке приравнивался к рок-звезде.
Боб налил еще вина, снова устроился перед окном. Да и пофиг, как теперь принято говорить.
В этом городе всем всё пофиг, будь ты шеф-повар или уличный попрошайка, будь у тебя миллиард разводов за спиной. Хочешь, гробь свое здоровье с сигареткой у раскрытого окна, хочешь – напугай жену и отправляйся в кутузку. Просто рай, а не город. Сьюзи никогда этого не понимала. Бедная Сьюзи.
Боб потихоньку напивался.
В квартире под ним щелкнула дверь, с лестницы донеслись шаги. Боб выглянул из окна. Адриана, съежившись и дрожа, стояла под фонарем с поводком в руке, и собачонка ее тоже дрожала. «Ах вы бедняжки», – сказал Боб себе под нос. «Никто, – думал он в пьяном дурмане, – никто в этом мире не знает, что делать».
* * *В шести кварталах от дома Боба Хелен лежала рядом с мужем и слушала его храп. Глядя в темное ночное небо, она видела самолеты, держащие курс на аэропорт Ла-Гуардия. Если посчитать – как делали ее дети, когда были маленькие, – получалось, что самолеты пролетают каждые три секунды. Будто маленькие звездочки, которые все падают, падают, падают… Дом сегодня казался ей пустым. Она вспоминала время, когда дети спали в своих комнатах, и как спокойно было в доме, плывущем по мягким волнам ночи. Зак, которого она давно не видела, представлялся ей бледным тощим мальчиком, похожим на сироту. Хелен не хотела думать о нем, о мороженой свиной голове, о вечно недовольной золовке, чувствовать грубые прикосновения всего этого к тонкой ткани, из которой была соткана ее собственная семья. Она уже ощущала знакомые уколы беспокойства, обычно предшествующие бессоннице.
– Ты храпишь. – Она толкнула Джима в плечо.
– Извини, – ответил Джим сквозь сон и повернулся на бок.
Хелен лежала и думала о том, как бы ее цветы не погибли во время отпуска. Ана не умеет за ними ухаживать. Тут нужно чутье, и оно либо есть, либо нет. Однажды, когда Ана у них еще не работала, Бёрджессы уехали в отпуск и их соседки, две лесбиянки, которым доверили заботу о цветах, уморили нежно-лиловые петунии, пышно росшие в ящиках за окном. А Хелен так их оберегала, вовремя обрывала липнущие к пальцам увядшие головки, поливала, удобряла, и они душистыми гейзерами фонтанировали с подоконника, а прохожие, заметив их, непременно восхищались. Она объяснила соседкам, как важно правильно поливать растения в летнее время, и те заверили ее, что все поняли. Но когда Хелен вернулась, ее петунии пожухли. Она тогда плакала. Хорошо, что соседки вскоре съехали – ей было тяжело с ними вежливо общаться после того, как они убили ее петунии. Лесбиянок звали Линда и Лора. В семействе Бёрджессов их окрестили Толстой Линдой и Линдиной Лорой.
Бёрджессы обитали в крайнем особняке из красно-коричневого песчаника. Слева к нему примыкала единственная многоэтажка в квартале. Теперь там жилищный кооператив. Линда с Лорой жили на первом этаже и потом продали свою квартиру банкирше по прозвищу Дебора-Которая-Всё – сокращенно от Дебора-Которая-Всё-Знает, поскольку в доме жила еще одна Дебора, которая знала не всё. Муж Деборы-Которая-Всё, Уильям, был такой нервный, что при знакомстве представлялся Биллиамом. Дети иногда так его и называли, но Хелен велела им быть добрее, потому что Биллиам много лет назад воевал во Вьетнаме, а жена у него ужасная зануда, с такой не жизнь, а сущий ад. Невозможно было выйти на задний двор, без того чтобы Дебора-Которая-Всё не высунула нос и не начала учить жизни: и фиалки-то в этом углу погибнут, и лилиям-то нужно больше света, и сирень-то тут загнется, потому что в почве слишком мало извести. Сирень, кстати, и правда загнулась.
Дебора-Которая-Не-Всё, напротив, была милейшая женщина. Высокая, нервная, она работала психиатром и сама казалась немного чокнутой. Увы, муж ей изменял, и обнаружила это Хелен. Один раз она была дома днем и услышала за стеной просто омерзительные ахи-вздохи. А потом выглянула из окна и увидела, что муж Деборы выходит на улицу с какой-то кудрявой девицей. Еще она как-то видела их вместе в баре. И слышала, как Дебора говорила мужу: «Ну что ты весь вечер ко мне придираешься?» Словом, Дебора-Которая-Не-Всё и правда не все знала.
Именно поэтому Хелен не всегда нравилось жить в городе. Во время баскетбольного сезона Джим мог заорать как бешеный: «Ах ты бестолочь тупорылая!» Орал-то он на телевизор, но соседи могли подумать, что на жену. Она даже собиралась как-нибудь в шутку упомянуть об этом в разговоре с ними, но потом решила, что это прозвучит неправдоподобно и лучше просто молчать. Хотя она сказала бы правду.
И все-таки.
Хелен лежала без сна и думала, думала о разных разностях. Что она забыла положить в чемодан? Не хотелось бы взять наряд для ужина с Энглинами и оставить дома подходящие к нему туфли. Плотнее закутываясь в одеяло, она почувствовала, что телефонный разговор со Сьюзан так и остался в ее доме чем-то незримым, гнетущим и мрачным.
В конце концов Хелен села на кровати. Вот что бывает, если на ночь глядя думать об отрубленных свиных головах. Она прошла в ванную, такую чистую и знакомую, и нашла в шкафчике снотворное. Устроившись под боком у мужа, она почти сразу ощутила нежное прикосновение сна и порадовалась тому, что она не Дебора – ни та ни другая, – что она Хелен Фарбер Бёрджесc, что у нее есть дети и вообще тому, что жизнь ее радует.
* * *Но каким же суматошным выдалось утро!
По субботам Парк-Слоуп щедр на картинки: вот дети идут в парк с футбольными мячами в сетках, а отцы торопят их, поглядывая на светофор, вот устраиваются за столиками кофеен молодые пары с мокрыми волосами, они только что выбежали из душа после утренней любви, вот хозяева, позвавшие на вечер гостей, бродят по фермерскому рынку возле Гранд-Арми-Плаза на входе в парк и выбирают лучшие яблоки, домашний хлеб и свежесрезанные цветы, а в руках у них тяжелые корзины и букеты подсолнухов, обернутые в бумагу; и, конечно, неприятные мелочи, куда ж без них, даже в этом районе города, где люди в большинстве своем излучают довольство жизнью, – вот дочь выпрашивает куклу Барби на день рождения, но мать наотрез отказывается купить, ведь именно из-за кукол Барби девочки начинают мучить себя диетами до полного истощения. На Восьмой улице угрюмый отчим пытается научить непослушного пасынка ездить на велосипеде; отчим придерживает велосипед за багажник, а мальчик, бледный от страха, вихляет во все стороны и заглядывает отчиму в глаза в поисках одобрения. Жена этого человека лежит в больнице с опухолью груди, заканчивает курс химиотерапии, так что отчим и пасынок обречены друг на друга. На Третьей улице спорят родители подростка – стоит ли позволять сыну сидеть дома в такую чудесную погоду. У четы Бёрджессов тоже были причины для раздражения.
Машина, заказанная в аэропорт, к назначенному времени не появилась. Джим поставил Хелен сторожить чемоданы на тротуаре, а сам носился туда-сюда, то в дом, то из дома, названивая в службу такси. Дебора-Которая-Всё вышла на улицу, спросила, куда они направляются в такой прекрасный день, ах, в отпуск, как это, наверное, замечательно, так часто ездить в отпуск. Хелен пришлось достать телефон и, извинившись, сделать вид, будто она разговаривает с сыном, который на самом деле был в Аризоне и еще наслаждался предрассветным сном. Изображать оживленную беседу пришлось долго, Дебора-Которая-Всё ожидала Биллиама и никуда не уходила, продолжая улыбаться Хелен. Наконец Биллиам явился, и супружеская чета удалилась, держась за руки, что Хелен сочла позерством.
Тем временем Джим, в очередной раз заскочив в прихожую, обнаружил, что оба брелока с ключами висят возле двери. Боб накануне забыл взять ключи от машины! Как он собирается ехать в Мэн без гребаных ключей?! Джим проорал это Хелен, выскочив на улицу, и Хелен негромко ответила, что если он будет так орать, она переедет на Манхэттен.
– Как, по-твоему, Боб туда доедет?! – яростным шепотом вопросил Джим, потрясая ключами у нее перед носом.
– Если бы ты дал своему брату ключи от нашей квартиры, этой проблемы вообще бы не возникло.
Из-за угла неспешно показался черный автомобиль. Джим замахал рукой, как будто плыл на спине, впихнул Хелен на заднее сиденье, где она наконец-то поправила прическу, и стал звонить Бобу, злобно бурча:
– Возьми трубку… Да возьми ж ты труб… Боб! Что с тобой случилось?! Я тебя разбудил?! Ты уже должен быть на полдороги к Мэну! Что значит всю ночь не спал?! – Он наклонился вперед к водителю и велел сделать остановку на углу Шестой и Девятой. – Угадай-ка, что у меня в руке, тупица! Да-да, ключи от машины. Слушай меня… ты слушаешь? Чарли Тиббеттс. Это адвокат для Зака. Он встретится с тобой в понедельник утром. Останешься до понедельника, нет у тебя никаких дел, не выдумывай. У вас там в бесплатной юридической помощи особо не напрягаются. Чарли уехал на выходные, но я с ним договорился. Хороший человек. Твоя задача в ближайшие два дня держать ситуацию под контролем, понял? Выходи из дома, мы едем мимо тебя в аэропорт.
Хелен нажала на кнопку, опускающую стекло, и подставила лицо свежему ветру. Джим откинулся на сиденье и взял ее за руку.
– Мы прекрасно отдохнем, милая. Не хуже старых пердунов в рекламном буклете.
Боб уже стоял на тротуаре в футболке, трениках и грязных носках.
– Лови, неряха!
Джим бросил ключи из открытого окна, и Боб поймал их одной рукой. Хелен поразило, как ловко у него это получилось.
– Хорошо вам съездить! – крикнул Боб, помахав вслед.
– Удачи тебе! – крикнула в ответ Хелен.
Такси скрылось за углом, и Боб повернулся к дому. В детстве он убегал в лес, лишь бы не смотреть, как машина увозит Джима в колледж. Он и теперь хотел бы убежать в лес, но вместо этого стоял на растрескавшемся цементном тротуаре возле мусорных баков и пытался нашарить в кармане ключи от двери, щурясь от режущего глаза солнца.
Когда Боб только начинал жить в Нью-Йорке, он ходил к психотерапевту – большой грациозной женщине по имени Элейн. Лет ей тогда было примерно столько же, сколько ему сейчас, и она казалась Бобу очень старой. Он сидел под ее ласковым взглядом, расковыривал пальцем дырку в кожаной обивке кресла и нервно поглядывал на фиговое деревце в углу, которое можно было бы принять за искусственное, если бы оно не тянулось тоскливо к скудному пятну света, проникающего в комнату из окна, и не демонстрировало способность отращивать один новый лист каждые шесть лет. Если бы Элейн стояла сейчас рядом с Бобом на тротуаре, она одернула бы его: «Живи в настоящем!» Ведь в глубине души Боб знал, что происходит с ним при виде такси, в котором уезжает брат, – уезжает, бросая его, Боба. Бедная Элейн умерла от какой-то ужасной болезни. Такая добрая, она так старалась помочь ему… Боб понимал, что творится сейчас в его сердце, но от этого знания ему не было никакого толку. Солнце нещадно било в глаза. Когда погиб отец, Бобу было всего четыре, и он запомнил лишь солнечный свет на капоте машины, как папу накрывали одеялом и – ярче всего – злобный писклявый шепот Сьюзан: «Это все ты виноват, дурак!»